Бенкендорф любит всех нас - Владислав Солоницкий

– «Как же он заладил со своими пытками» – подумала девушка, – «не хочу я больше умирать, отстаньте!»

Но была в Еве, впрочем, как и в любой другой девушке, такая черта – несмотря на все преграды адекватности, она на самом деле желала рассказать незнакомцу о своих проблемах: о парне, с которым рассталась и о нескончаемых приходах на этот мост, который вот-вот должен был отобрать несчастную жизнь. Ей нужно было об этом кому-то рассказать, выговориться, и тот момент был как раз подходящим. Та и Фрэнк был как раз тем незнакомцем, с которым Ева никогда больше бы и не встретилась. По-хорошему, ей ничто не мешало взять и разгрузиться. Забыться.

– Нет. Просто люблю этот мост. Этот вид, – смотрит в горизонт, уводя вместе с собой туда и Фрэнка. – Я люблю фотографировать. А у нас, у любителей, тонкое отношение со всем мирозданием. Тонкое, как фотографии, которыми мы обвешиваем стены, дневники и альбомы.

Казалось, сумбурно начавшаяся беседа, которая должна была закончиться скорым расставанием, потихоньку стала превращаться в водоворот или ураган, скручивающий парня и девушку во что-то общее. В дорогу с табличкой «перспектива на дружбу». Как покажут следующие двое суток, перспектива была не иллюзией.

– Фотографируешь? Я тоже художник в каком-то роде, только больше похож на хомяка. Пишу книги, и всё в стол да в стол, в свалку. Там им и место, моим бумажкам под названием пустая трата времени, – Фрэнк так забавно скривил голос, что Ева не смогла не ухмыльнуться.

– Пустая трата времени… – повторила она, опустив голову. Сказать что-то и не объяснить в надежде, что партнер, заинтересовавшись, плоскогубцами вытянет из нее монолог, – в дальнейшем это окажется одной из самых частых фишек Евы. По приходу домой, взявшись чернилами испортить чистый лист, Фрэнк назовет девушку осторожной и латентной, причем последнее, как окажется, далеко не о ней.

– Что за сожаление в форме сморщенной изюминки? – переспросил брюнет, требуя внятного объяснения повторенной фразе.

Ева вновь улыбнулась попыткам Фрэнка сострить, и ответила:

– Я ведь тоже нигде не публикуюсь. Но не считаю фотографии пустой тратой времени. Воспоминания, Фрэнк.

– Согласен, – отчего-то рассмеялся он. – Только я из тех людей, кто зачастую сжигает свои воспоминания. Они, как якорь или балласт, часто тянут ко дну – не дают жить дальше.

Воспоминания тянут ко дну, не дают жить дальше – повторила про себя Ева. Ведь девушка часто упоминает это слово – дно. В ее голове сразу же выстроился десяток логических цепочек, каждая из которых приводила к простому заключению – сжигай лишние воспоминания. И когда, казалось, Ева должна была согласиться с Фрэнком, в ее голове клацнула неугодная извилина.

– Я не сжигаю воспоминания, Фрэнк. Какими бы они ни были. Они часть меня.

И если бы в тот момент, сразу после точки в своем крайнем предложении, Ева решила поведать парню в пальто о своих проблемах, заставляющих день ото дня приносить тело на мост, может быть, самая печальная история, толчок которой дался в тот ветреный вечер, не случилась бы. В прочем, что сталось – то сталось. Вскоре, Фрэнк и Ева попрощались и разошлись, пообещав друг другу встретиться на следующие сутки в то же время и в том же месте. Спрашивается, почему бы не выбрать удобное время и не посидеть где-нибудь в выходные? Позже, когда наши герои станут хорошими друзьями, один человек назовет их двумя идиотами. Такие вот они, люди, – существа, которых я люблю.

Время перевалило за полночь, дав старт бессонным часам. Это касалось и Фрэнка, и Евы, которые, находясь в своих домах, занимались черт знает чем, но только не спали. Оба приняли душ, оба прочли вечерние газеты, но жгучие мысли, поджаривающие волнения, никак не желали отступать и блокировали любые попытки уснуть.

Ева была из тех людей, которые не просто умели чувствовать, но и знали, как правильно это делать. День ото дня она могла пребывать в любом настроении, в совершенно непредсказуемом, если смотреть со стороны, расположении духа. И только ей самой было известно, чего она хочет и как она хочет. Ева сама могла творить атмосферу вокруг себя. И лишь редчайшие исключения составляли те случаи, когда девушка могла остановиться в забвении и проникнуться другим человеком, позволяя ему наполнять себя. Такие извержения благодати были необычайно редкостными, но приводили к впечатляющим результатам: у Евы появлялся друг, которому она могла доверять и на которого могла положиться.

В ту ночь она, как часто у нее бывало, находилась в депрессии. Не удивляйтесь, Ева никогда не была несчастна. На самом деле, – даже если она сама того не подозревала, – депрессия была лишь частью ее умения чувствовать. Девушка настраивалась на нужную волну, впихивая себе в голову разносортную дурость, собирала вокруг нагого тела необходимую атмосферу и, проникаясь ею, начинала плакать, то от грусти, то от счастья.

Как она сама потом скажет, ее музыка почти всегда депрессивная. Это ее флора и фауна. Так и той ночью, с шестого на седьмое октября, спустя полтора часа после знакомства с Фрэнком.

В то же время, по другую сторону безымянной реки, на улице Винодельщиков, в доме под номером тридцать четыре, где жил Фрэнк, царила совсем иная атмосфера. Если над домом Евы стояли хмурые тучи, проливающие дождь, который съедал девушку, как сахарную вату, то над домом Фрэнка палило жгучее солнце, миражами образовывая вокруг его обитель сферу восхищения. Другими словами, в то время, как Ева получала наслаждение слезами, отрываясь от мира сего, Фрэнк делал то же самое, но при помощи взрывных выплесков накопившихся эмоций.

Нет. На самом деле он был спокойным парнем. Пока не выпьет. Стоило ему пригубить, как в нем загоралась адская машина, сворачивающая жилы в гигантскую паутину, что путала в себе все насущные проблемы, пропуская только лишь впечатления, возносившиеся в душевный подъем. Сам же он называл себя неудачником, отчего, собственно, и пил. И курил. Я же считаю его самым обычным человеком. За что люблю, спросите меня вы? Во Фрэнке необычайно, для простых смертных, скрещивались умения чувствовать, переживать и при этом улыбаться и даже смеяться. Как будто всё это движется рядом с ним раздельными параллельными путями. За это и люблю.

Всем нам может показаться, что Фрэнк и Ева совершенно разные люди, они не схожи ни в чем, у них нет общего. Мол, нет ничего такого, что сковало бы их цепью в виде дружбы. Но если бы вы были мной, посмотрели моими глазами, то разглядели бы кое-что удивительное. Кое-что такое, что втянуло меня в эту судьботворную игру.

Несмотря на расстояние, на сравнительно недолгий разговор и на разное восприятие ночи, на двоих у них было одно сердцебиение и даже дыхание.

Вся мостовая, брусчаткой выложенная вдоль многоэтажек на улице Луговой, превратилась в поток из дождевых осадков, выпавших той ночью двойной месячной нормой. Сильнейший ливень поливал весь Цайтгарденбург, начиная с бедных окраин левой части города и заканчивая зажиточными районами правой. Под стихию попали все. В том числе и я, ехавший на тот момент к дому под номером семь, где на пятом этаже в девятнадцатой квартире проживала Ева.

Звонок в дверь. Я снял шляпу, сделал доброжелательный вид, чтобы девушка не перепугалась моей таинственной фигуры, и устроился в зоне видимости дверного глазка. Ждать и названивать пришлось достаточно долго, пока терпение Евы не дезертировало.

– Что вам нужно? – в щели между рамой и дверью, что ограничивалась цепочкой, показалось припухшее заплаканное лицо.

– Должно быть, вы меня помните, Ева. Я продал вам яблоко, когда вы только собирались идти на мост.

– Это вы? Что вам нужно? Время позднее.

– Не достаточно позднее, чтобы вы уснули, Ева, – заметил я, затем попросив войти: – Пу́стите меня внутрь?

– На слезы есть особые причины, – ни с того ни с сего сказала она. – Может, вы сначала представитесь?

– Ах, да, – смешком раззадорился я, оставляя деловой облик, и пародийным реверансом, увиденном в каком-то старом фильме, рассудительно назвался: – Пред вами всепокорнейший слуга, раб чужих желаний, хранитель выторгованного времени Вархуил Бенкендорф.

– Дьявол, – с отвалившейся челюстью прокомментировала Ева, забыв обо всем, что было с ней до услышанной фразы.

– Ну почему сразу дьявол? – улыбался я, проникая в обездвиженные голубые глаза. – Давайте без этих нелепых прозвищ. Зовите меня просто Вархуил. – Я протянул ей руку, рассчитывая, что девушка наконец распахнет дверь. Так и случилось.

Узкий коридорчик. Много света. Длинная настенная вешалка с дюжинным ассортиментом из верхних выходных одежд, под которой в ряд попарно стояли еще две дюжины разной обуви. Я бы нисколько не удивился, если бы Ева жила не одна, но эта квартира принадлежала только ей. Впрочем, гораздо большее внимание привлекали фотографии и картины (сфотографированные и нарисованные ею), которые в разных размерах были буквально повсюду.